Захлопнув за нами дверь и велев спрятаться в подвале, отец, игнорируя мольбы матери, отчаянно цеплявшейся за полы его одежды, достал из тайника припасенный на случай опасности фальшион и, наспех поцеловав нас, растерянных, трясущихся от страха, плотно захлопнул за собой входную дверь. Больше я его никогда не видела, даже не знаю, был ли он убит, сбежал или попал в плен.

Видя, что мать не в том состоянии, чтобы рассуждать здраво, я сама заперла дверь изнутри и задвинула тяжелый засов.

Мы забрались в самый дальний угол подвала, за мешки с картофелем, и, тесно прижавшись к другу, дрожа в кромешной тьме, молились, чтобы беда прошла стороной. Стены подвала были достаточно прочны и толсты, чтобы заглушать звуки битвы, до нас долетал лишь едва различимый гул: быть может, это огонь уже гулял по стропилам нашего дома.

Не знаю, сколько мы так просидели, был ли еще день, или уже наступила ночь, когда нас, задремавших, разбудил луч яркого света, метавшегося по полу подвала. Он был не привычным мягким, желтым, какой рождало пламя, а холодным голубовато-белым.

С нарастающим ужасом следили мы за тем, как он приближается к нам, тщательно обшаривая дюйм за дюймом, слышали тяжелые шаги араргцев — у нас не было сомнений, что это именно они. И вот яркий свет ослепил нас, два комочка человеческих тел в углу.

Я закрыла глаза, не желая видеть, как они будут убивать нас.

Мгновенье, другое, но острый стилет не вонзился в мое горло. Осмелев, я открыла глаза и увидела трех облаченных в матовые облегченные доспехи мужчин; один из них держал в руке шарик, излучавший тот самый голубовато-белый свет.

— Двое, — констатировал он, будто дожидался, пока я взгляну на него. — Женщины, средних лет и молоденькая. Покажите мне сначала девушку.

Крайний справа солдат двинулся ко мне, оттолкнув, грубо вырвал из объятий матери. Я вцепилась ногтями в его руки, но они не могли разорвать толстой кожи перчаток.